Пой со мной!
рейтинг: +1+x

«А мы пойдем с тобою, погуляем по трамвайным рельсам
Посидим на трубах у начала кольцевой дороги
Нашим теплым ветром будет черный дым с трубы завода
Путеводною звездою будет желтая тарелка светофора…»

%D0%98%D0%BB%D0%BB%D1%8E%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D1%86%D0%B8%D1%8F.jpg

Янка Дягилева, «По трамвайным рельсам»1.

Раньше это была просто горячо любимая мною песня. Теперь она, вероятно, единственный уцелевший аварийный самописец настоящего.

Дрезина, переносной фонарь, железнодорожная колея с двумя тусклыми металлическими полосками рельсов безо всякой опоры и равнодушная, циничная окружающая чернота, как будто привившая меня от любой скорби – все, что у меня осталось. Все, что осталось в принципе.

Если я по кому и могу еще скорбеть, то лишь по себе. Очевидно, что ни у кого не было шансов. У меня их тоже не должно было быть, и я не знаю, за какие заслуги я все еще здесь, в ослепшем и оглохшем ничто.

Хаотично мечутся в голове мысли. Разваливаются на куски воспоминания о совсем недавних, еще спокойных, днях.

Вот он я – контролер электрички. Выхожу на платформу в компании охраны. Покуриваю сигаретку в ожидании электропоезда, привычно покашливаю между затяжками. Подхожу к бригадиру путейцев, Вениамину Степановичу, жму ему руку, заглядываю в лицо…

На месте лица в памяти зияет пустота, и я понимаю, что мое прошлое умирает.

Как же трудно убегать от верной погибели… Страшно ли мне? Очень страшно. За всю свою жизнь я ничего так не боялся, как смерти.

Я не боялся собак, монстров под кроватью и в шкафу. Не боялся крови и боли. И ничуть не испугался, когда над нашей железнодорожной платформой, прожевав треск динамиков, тоскливо и отчаянно завыла сирена. Ее вой полз над поездами, над крышами старого городка. Заполнял собой каждую щель, забивал поры, плотно облеплял с головы до ног…

Новый фрагмент воспоминаний – эвакуация, сумбурная и, как теперь понятно, абсолютно бессмысленная.
Электрички под завязку набиты ужасом и народом, готовым с минуты на минуту рвать когти подальше от Москвы. Платформа запружена ментами и солдатней с соседней военной части. Они тщетно пытаются упорядочить происходящее, найти слова успокоения для перепуганных граждан и – прежде всего, - для себя.

Я и мой давнишний приятель Игорь - помощник машиниста, - узнаем, что молодой парнишка-путеец застрял где-то между городком и железнодорожным депо по дороге с обхода.

Наша… Моя дрезина. Топливный бак пуст и мотор не работает, но есть мускульный привод. Мы с Игорем налегаем, материмся, надеясь добраться до мальчишки и вернуться с ним на станцию. Холод осеннего ветра забирается под мокрую от пота рубашку. Моя куртка срывается с поручня дрезины и остается валяться где-то у съезда.

Какой-то внутренний хлопок, как будто только в моем черепе, на секунду оглушает – и чернота мгновенно заменяет собой все, от земли до неба. Душит солнце и ветер. Давит время, само понятие времени, как шелуху семечка подсолнечника меж пальцами.

Я проживаю это по новому кругу. И в миллионный раз уже привычнее осознаю, что мое настоящее погибло.

От следующего фрагмента воспоминаний делается совсем плохо: Игорь, не собираясь больше пробиваться в никуда, решает «проверить», как обстановка вокруг… «Убедиться», что есть что-то кроме нас… Он прыгает с дрезины, подальше от рельсов – и с головой проваливается в черноту. Сквозь смерть реального мира. Нашего мира.

И я ору ему вслед. Я кричу, пытаясь уничтожить себя этим криком, потому что у меня не хватает смелости на такой же прыжок. На самый правильный и, вообще-то, единственный выход.

Мое будущее похоронено здесь, в этом месте… пространстве… мире, где я случайно оказался последним героем.

Сейчас, спустя время одиночества, бесконечности железнодорожной колеи и вязкой черноты вокруг на вторую позицию после страха смерти вышел страх тишины.

Тишина хватает за горло. Заставляет задыхаться от ужаса и все сильнее качать ручку несмазанной дрезины, чтобы нутром ощущать ее лязг и скрип. Мерзкие мурашки бегают от этого скрипа по всему телу, напоминая – я все еще существую. Я живой.

Ритм сбивается и я едва не получаю ручкой по носу. Налетаю на нее грудью. Оказывается, боль такая же живучая, как и я…
Дрезина омерзительно стонет и метров через пять останавливается. Или не останавливается. Мне кажется, что я все еще куда-то двигаюсь, просто так. Или же меня крутит и мутит от страха и усталости?..

Время смерти… Какое оно тут может быть? Деление на ноль? Минус бесконечность?

Мой фонарь, он как моя память – слабеет, но не сдается. Иногда хочется, чтобы он слабел быстрее. Иногда я почти вслух умоляю его не гаснуть.

Теперь же он мигнул раз, второй, чуть погодя – третий…

- Нет… - выдавил я.

Прозвучало, как угроза ничему. Смешная и нелепая. Я бы засмеялся, если бы моргание не продолжилось с нарастающей частотой.

- Нет!

Наше направление – длинное, но не бесконечное. Так мы рассуждали с И… Иваном?.. Инноке… Игорем, Игорем, да-да, конечно! Мы решили ехать обратно, в сторону Москвы, как только все вокруг погрузилось во тьму. Наверное, рассчитывали на то, что сможем найти таких же счастливчиков, не успевших эвакуироваться и населивших бездонную дыру, ха-ха…

Так вот, рано или поздно, думали мы, должно показаться здание столичного вокзала. Руины вокзала. Дымящиеся обугленные останки сраного вокзала, пускай хотя бы так!

Я наваливаюсь на тяжелую ручку. Еще немного! Еще хотя бы пару метров вперед!

Круг от луча фонарика, дрожащий на краю платформы дрезины, горько ухмыляется мне и тускнеет.

- Не надо!

Свет скользит в черноту в последний раз и сдается. Сдаюсь и я…

Я бы рад был тащиться дальше, во имя чего бы то ни было и просто так, но… Визг металла без фонарного света звучит настолько умопомрачительно жутко, что вгоняет меня в ступор.

Я таращу бесполезные глаза. Они будто вот-вот должны выскочить и повиснуть на моих щеках, но почему-то остаются на месте.

Я пытаюсь хоть на секунду прекратить хватать ртом воздух, чтобы прислушаться, но спокойно дышать в непробиваемой ватной тишине невозможно.

Я хочу чувствовать и потому впиваюсь в неподвижную ручку дрезины. Я чувствую обжигающую боль от разорванных свежих мозолей, но не верю в нее. Я не вижу, что с пальцами. Я не вижу, что со мной… Да кого я обманываю? Даже если бы видел, это бы ничего не изменило!

Соленое жжение в искусанных губах неожиданно вырывает из агонизирующей памяти последний живой фрагмент.

Мою любимую песню.

И я начинаю петь. Не слыша эха, не слыша ничего, кроме изломанного какими-то истеричными нотками собственного голоса. Ему, как мне кажется, помогает голос Янки, рычащий от бессильной ярости на задворках моего сознания.

Легкие жжет от перенапряжения. Неточные рифмы спотыкаются о тошнотворный кашель – глотка, кажется, сейчас треснет.

Но это все мелочи. Ерунда.

Раз некому больше отпевать целый мир, это придется сделать мне.

Так что валяй, чернота, слушай меня…

Запоминай меня.

Пой со мной!

Пока не указано иное, содержимое этой страницы распространяется по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike 3.0 License