Тиша
Особые условия содержания: Объекты находятся на свободном выпасе; каждое животное должно съедать не менее 40 кг свежесобранных концепций и предпонятий в день — в изрядно шершавые и смердящие по своему существу времена, будьте добры, давайте им всякого рода комбикорм. Да, друзья мои, гладить можно, но аккуратно. И с рук не кормить! Необходимо поддерживать их популяцию, чтобы орбитальное движение Меркурия и модельные стрижки были достаточно обоснованы и понимаемы. Как минимум один сотрудник Отдела сюрреалистики должен присматривать за стадом и в особенности за зубровой трапезой хотя бы два раза в день — в 5:00 и 21:00 по внутренним "часам" работника. Необходимо делать всё для того, чтобы у SCP-௸ не было стресса; в доступе у животных должна находиться соль-лизунец. Если вдруг случится так, что в определённый период вашей жизни, эдакий период грёз и мытарств, вы (о углы хвалёного неба) не можете проследить за зубрами, то, пожалуйста, поменяйтесь с кем-нибудь в расписании и отпишитесь в чат, я вроде всех добавил. Когда верхогляды в очередной раз придут с претензией на обзор, пользуйтесь мыслекамерой-обскура, пускай ждут соломенные. Мура — не мура, а вы представьте зубровый арт в архиве. Круто? То-то же.
ОУС зазубрить!
Описание: В общем, SCP-௸ — это, если мой дружище д-р Питирим Румбов правильно посчитал1, 11842 необычных зубра. На удивление понятная вещица для нашего-то отдела. По правде говоря, они не необычнее незаправленной постели — и я даже спрашивал у одного угрюмого мужчины, знает ли он о зубрах, держащих наш разум в натянутых прожилках по всей территории бывшего Советского Союза и не только, на что он, к всеобщему огорчению, и рта не раскрыл в мою сторону и отошёл в другой конец вагона, короче, — эти парнокопытные а-ля корни пинии питают, или, лучше сказать, оберегают от конечного распада, наше сознание, наше сознательное и не очень курабье, и не думают останавливаться. Без них мы — ни рыба ни мясо, ни дать ни взять, отчего наша семья, наш отдел, любит их, холит и лелеет.
Я даже, простите мне мою сентиментальность, написал о них стихотворение:
Гляд в себя:
А я рукой
Вычищаю опилки вчерашней вашей спячки —
Фотографирую и пишу.
Держа меж пальцев дыхание,
Размытый я стою в соли,
Ударенный вонючим смрадом корней,
Кладу булыжник, умываюсь и застёгиваю твою рубашку.
Но если уж дальше тянуть этот воз (кстати, зубров не запрячь в плуг: создание это вольное, не пытайтесь — мы не пытались) и пролезать вперёд ногами в суть, то стоит всё ж сказать, откуда у нас это дикое по своему количеству поголовье.
Как это часто бывает, под конец одного из лунных месяцев мы разгребали нашу документацию. Я, д-р Румбов и с.н.с Буханцев сидели на лоджии моей отбившейся от рук квартиры и пытались посеять часть наших записей2 — нас таки уломали на эти циферные названия и шаблонные фразочки в отчётах. Мой антиушной пёс шептал о скорой ликвидации бутика, когда Питирим обнаружил под моим облезшим поворотом старенький пинхол. Раскрутя, перекрутя, разжевав и оставив в корпусе пару зубов, он что-то такое там намудрил и вместо наших рож и морд стал запечатлевать волнообразные наши скабрёзные мыслишки (лимон-лайм, пролетариат, порука, лук из вешалки, холодные макароны, отмыться), мы, конечно, не сразу это проветрили, а уже потом, срезав пару экспериментов, — наука всё-таки, — но мысли были. Желчь победы выглядывает из-за угла, а мы стоим по стойке смирно и коричневые прямоугольники вальяжно распахивают свои пальтишки. Тогда я взялся за этот виноград и добился чёткости более долгой выдержкой. То были зубры, те самые SCP-௸. Кому интересно, отчёты до нас не допрыгнули (Отдел сюрреалистики остался гвоздодёром) — мы пошли делать селфи на мыслефотик3.
Уже потом, после того, как орехи были наполовину съедены и к нам подослали кого-то с, как это зовётся, Большой земли, стало понятно, что зубров-то кот наплакал и что нам вообще повезло заправить рубаху в брюки во дворе моего жилища. Ну, без открывашки и консервам негде жить. И каково веленье, пробужденье дрёмы: мы всё ещё не знали, что эта животинка очень ценна и гносеологически связана с человеческой думалкой. А подосланный большеземельщик, пользуясь нашим неведеньем, просил нас отмочить Всефондовый съезд, на котором нужно было представить мыслефотик. Дело было так:
LIV МЕЖДУНАРОДНЫЙ ВСЕФОНДОВЫЙ НАУЧНЫЙ КОНГРЕСС: "Мыслефотоаппарат" Отдела сюрреалистики
ТРАГИКОМЕДИЯ В 2-Х ДЕЙСТВИЯХ
Действующие лица:
Хендрик Йоханнес Кройф, доктор сюрреалистики, 47 лет.
Филипп Григорьевич Истер, старший научный сотрудник Отдела сюрреалистики, 24 года.
Без названия, ведущий.
Мужчина в до смешного клетчатой жилетке, важный член в ПВАС4.
Бабуля с обжигающим взглядом, доктор антимеметики.
Ирвинг Гат, бесшумный доктор сюрреалистики.
Холодная толпа, сотрудники Фонда.
Смехачи, Совет О5.
Действие происходит в Защищённой Зоне 01.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
(Кажется, сиё было или не было на годовщину Отдела сюрреалистики, что забавно, ведь отдел бывал всегда или даже чуть раньше. Два наивных героя, д-р Кройф и с.н.с. Истер, готовились выйти на эшафот. В зале собрались все: от дикарей с Отдела патафизики до бездонно уважаемых в сюрреалистском кругу чудаков с Отдела прочего. Впрочем, кроме них, героев никто и не терзал, не чувственны они к такому. Кто-то из этой плеяды: либо те, либо другие — были севшим внешним аккумулятором, но кто же захочет играть в бирюльки, когда есть такие важные дела? К сюрреалистам притянулся мужчина с микрофоном.)
Без названия. Вы идёте после Выгорания, ещё пару минут буквально.
(Безымянный так и не соизволил представиться.)
С.н.с. Истер. Опять вы сунули нас в хвостовину. Зачем звать тех, кто вам не мил?
Без названия. Все вопросы к Организации.
(Они потели и мокли, ибо тряслись от паники. Пока д-р Кройф сидел в зале, к нему дважды подходил некий перец и со скрипом зубов умолял его «не жрать агнозиаки». Кройфа всегда удивляла такая тональность. Видимо, за этим он и взял Филиппа с собой — тот всегда держал два мешка слов за пазухой.)
Д-р Кройф. На.
(Лёгким движеньем руки он передал Истеру две таблетки агнозиака.)
С.н.с. Истер. Уверен?
Д-р Кройф. Как тарелка хлопьев.
(Оба наших протагониста знали, что так будет лучше — понимание устройства нальётся до краёв, а тревога станет лишь одномерной проекцией смыслового клубка, из которого их отдел вяжет зимние носки. В зале защебетали аплодисменты.)
Без названия. Завершают наш конгресс сотрудники Отдела сюрреалистики, представители его подразделения в российском филиале доктор Кройф и старший научный сотрудник Истер, со своим открытием...
(Он запал сознанием.)
Без названия. Э-э, мыслефотоаппарат.
(Наши герои выходят на сцену. Холодная толпа в отчаянии.)
Без названия. Передаю слово доктору Йоханнесу Кройфу. Пожалуйста.
Д-р Кройф. Да, добрейший вечерочек, дорогие коллеги. Мы рады хотя бы изредка находиться с вами под одной кровлей в поистине магической ноль-первой Зоне. Как сказал... конферансье, у сюр-реалистов для вас сюр-приз. Нечасто я из первых рук глажу утюгом, — а тут ещё и полезно, — однако мы спаяли нечто прекрасное. Мыслефотик, мыслефотоаппарат! Прошу, Фил.
(С трудом жующий исходящие обороты недоумевающий зал, за исключением клетчатого парня, оказался заинтересован, так сказать, вплетён в парусину интриги.)
С.н.с. Истер. Спасибо, Йохан. Вот, как можете видеть...
(Сюрреалист вращает объект-А сегодняшнего вечера, неожиданно для всех появившийся.)
С.н.с. Истер. ...данный чудо-агрегат являет себя подобием пинхола-симулякра.
(Воцаряется тишина, изначально оставляемая как зазор для смеха, но ставшаяся неудачным прыжком. Схватить за руку Филиппа успел Йохан, оставив путь для отступления первой вышедшей в окно забавой.)
Д-р Кройф. Ха-ха, да! Из названия течёт желток, облачение которого вы наверняка уже прокусили. Для тех, кто, скажем, не получил точку, вырежу на печени: эта вещица фотографирует ваши мысли с примесью всякого мусора, витающего вокруг. Если в кадре будет конкретный ум, или группа умов, то вы сможете отпечатать находящиеся в сознании индивида образы, к которым, однако, примешаются опилки размышлений и, как было упомянуто, некие концентрированные мусорные понятия или не сформированные до конца полупонятия. Стоит понимать, что это слепки идей, а не музейные изваяния, — пластилин, оставшийся до и после лепки, и, если на мыслефотке он лежит у меня под стелькой, это не значит, что он на самом деле там, ибо всё связано со всем и смыслы уходят туда, где теплее.
С.н.с. Истер. Да, всё именно так, спасибо. Эм, инструкция: какой рукой это есть, чем запивать и нужно ли подсаливать. Понимаете ли, как и любое другое произведение искусства, мыслефотик неповторим, и единственный экземпляр данного прибора я держу в своих обветренных культяпках. Мы сами не толдычим, как оно включается и работает, но и вам не дадим — мы же не лезем с отмычками в кантовы счётчики, так и вы уважайте наш аквариум, даже если в нём странное законодательство и судебная система набекрень. Сфоткал, расписался — работает и ладно. Вообще фотики — эт дело молодости доктора Кройфа, однако наш коллега Питирим Румбов тут такого понаворотил, что сам теперь не знает, как свой ритуал повторить. Ещё раз обрамлю, песня живёт однажды.
(Холод толпы пробирал сквозь бедренные кости. Едва повысившаяся температура упала к ногам и просила закопать себя, но наши герои знали, какое плечо подставлять.)
Д-р Кройф. К слову, именно на мыслефотик мы засняли наших чудесных зубров, но об этом как-нибудь в другой раз. Я спрашивал их разрешение на такое оголение на публике, а недавно высыпало, что картина, то бишь мыслефотка, в полный рост измеряется только издалека и сделать нужное количество шагов назад способен только Отдел сюрреалистики.
С.н.с. Истер. Точно, и, скорее всего, для вас эти образы в большинстве своём как опоздание в тюрьму — об этом спросите дарвинистов. Ну а теперь время трюков и плясок с идеями! Танцевать можно всем, главное — снимите обувь. Рубашки тоже можете, по желанию.
(Д-р Кройф понимал, что футляр почти открыт. Наши бессменные герои и их летучие лексиконы были отравой для всех остальных на этом острове сокровищ.)
Смешно-клетчатый мужчина. Извините, могу я..?
Д-р Кройф. О, что вы, безусловно!
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
(Мужчина в клетке поднялся на платформу и застыл так, будто ждал возврата долга. Обувь и рубашка оставались пристывшими к его телу.)
С.н.с. Истер. Присаживайтесь на пол. Придётся чуть подождать, прежде чем ваши мысли проявятся и заледенеют как единожды испытанная радость, которая позже будет лезть на глаза при каждом новом откусывании, скажем, слойки-язычка. Любите такое? Да-да, на пол.
Д-р Кройф. Теперь попрошу вас аккуратно подумать о чём-нибудь, что нестыдно показать. Конечно, в созерцательный лоток примешаются и другие пресловутости, но ничего не поделать, такова природа когнитивного. Готовы? Фил?
С.н.с. Истер. Сейчас... Йохан, можешь отойти немного? В кадре должно быть как можно меньше примесей — и так все карманы переполнены.
(Д-р Кройф сдаёт назад и встаёт на ручник. Он понимал, что клетчатый мужчина уже перекусил провода и теперь ожидал краха империи.)
С.н.с. Истер. Вспышка!
(Несмотря на открывающий действие клич, никакой вспышки не было. Эмоции толпы растворились горьким чаем, и только О5 всё ещё шли по следам наших героев.)
С.н.с. Истер. Так обычно говорят. Пинхолы — другие звери. Господин, пожалуйста, не двигайтесь. Я тоже не двигаюсь.
Д-р Кройф. Ну это как посмотреть.
С.н.с. Истер. И то верно. Благо я всеядный.
(Проходит 13 утомительных в своём разложении минут. Д-р Кройф задумался: тяжелеет ли информационный груз от гири молчания или эти килограммы имеют собственное гравитационное поле? Бабушка-антимеметик, казалось, знала ответ на этот вопрос лучше него. От её взгляда душа становилась заготовкой и катилась в погреб.)
С.н.с. Истер. Доктор Кройф, всё готово.
(Филипп и Йохан, наши извечные протагонисты, двинулись навстречу друг другу, так как знали — в случае атаки нужно стоять ближе, спина к спине. Фил Истер протянул мыслефото д-ру Кройфу.)
Д-р Кройф. Ух-ё...
(Зал замер в ожидании крови. На мыслефотографии находилось примерно следующее: сок «Мультифрукт» в ореоле жёлтых цыплят дифференцируется на всей области функционального мышления при попытке победить бота-кота в шахматы, окружая себя углепластиком разной длины волны и/или/если сражаясь со спутанной неалфавитной терминологией шайки гремлинов, стоя за кассой, растянувшейся на весь штат Алабама, Асбест, потому что это правильно и этично, параллельно и немного перпендикулярно, в то время, как [ДАЖЕ ДЛЯ НИХ ЭТО СЛИШКОМ]. Д-ра Кройфа пробила дрожь. Он собрался в желвак и вытянул из себя несколько букв.)
Д-р Кройф. Как думаете, что там?
Смешно-клетчатый мужчина. Спекулянтство.
Д-р Кройф. Хм, думаю, психотерапевты найдут в этом больше смысла. Да и я не кружка чая доктора Фрейда.
С.н.с. Истер. Идеально таможенное извращение. Перверты искажают реальность.
(Мужчина в клетчатой рубашке вскочил и встал гофрой.)
Смешно-клетчатый мужчина. Дайте сюда!.. коллеги.
(Кое-как, переступив через ограду неведущей ногой, он выцедил эти звуки. Кройф протянул мыслефото мужчине, и это недолгое мгновение, когда их руки как верёвочный мост протянулись над общим камнем в ботинке и когда петли, скреплявшие эту инфраструктуру, тут же спешно разошлись, словно в слякоти упущенных инсайтов, эта снявшая сзади штаны сцена тараном вдарила по, как говорят социологи, социальному взаимодействию, убрав табличку «Не беспокоить» с двери.)
Д-р Кройф. Слушайте, это же в конце концов ваши сомнительные, непричёсанные, дымящиеся мысли. А перверсия — развязанный шнурок в кабине самолёта.
Смешно-клетчатый мужчина. Да что вы себе позволяете?! Тут ничего не разобрать. Это клевета, вы меня оскорбили!
С.н.с. Истер. Я пью лишь из родника.
Без названия. Что ж, кажется, наш конгресс подходит к кон...
Смешно-клетчатый мужчина. Нет-нет-нет, хватит. Эти... "сотрудники" как были клоунами, так и остаются, я устал молчать. Все мы знаем, что эти — простите, коллеги, — наркоманы совсем уже потеряли здравый рассудок, но мы всё равно продолжаем... продолжаем...
С.н.с. Истер. Плясать под нашу дудку?
Смешно-клетчатый мужчина. Видите? Видите, до чего доводит онаучивание философии и прочего, далёкого от объективного знания бреда!
(Клетчатый мужчина вскрыл тот скептический нарыв, что рос с самого появления наших героев в дверях зала, что прожигал кожу, испуская горелый запах, и что являлся в косых взглядах и немых метательных угрозах. Сквозьзубная субординация пала, публика разверзлась овациями. Кройф и Истер готовили путь отхода.)
Без названия. В общем...
(Толпа разразилась низкочастотным тщеславием. Наши герои уже просмотрели финальную серию.)
Д-р Кройф. В общем, и на том спасибо. Мы не шины, всё понимаем. Вы, Клетка, можете сколь угодно оттачивать мастерство и сжимать карту местности, нам давно прислуживают калькуляторы. Любая новая явь потенциально щипается, понимаю, однако выстрелы в отдел, будь проклято ахиллово сухожилие, терпеть не буду! Я — ключица во всём, что происходит с нами. Вы можете вытаптывать тропинки в обход, но не оставляйте свою же ложку на подоконнике, вы же в курсе о сбоях. Всем, как говорится, тихой ночи... Фото на память!
(И, не договоря последнее предложение, Йохан выхватил у мужчины мыслефотографию, кинул в зал и вместе с Филиппом вприпрыжку стушевался где-то на задах кулис.)
(Как только фото дошло до Совета, наши герои оседлали ласкающий душу смех и вышли из очередной битвы победителями. Что было с клетчатым мужчиной дальше, написано во всех книгах мира, осталось лишь собрать из их наваристого бульона единый текст.)
ЗАНАВЕС
Но данная история — лишь пупырчатая плёнка перед настоящей чашкой.
Помню, ни свет ни заря прибегает ко мне Буханцев и освещает полотно:
НАСТРОЙКА РАЦИОНАЛЬНОЙ ПАРАДИГМЫ: B=B
ОЦЕНКА: ௸
ЦВЕТ: КОРИЧНЕВЫЙ
ЗУБЫ: ЧАСТИЧНО
ДОЗИРОВКА: 46,5 мг
С того дня мы и в глаз, и в сердце рассмотрели SCP-௸. О нет, не подумайте, мы им никак не навредили.
История спасения: Ввиду того, что сотрудники Отдела сюрреалистики по-разному понимают, не понимают или недопонимают концепт времени, мы не пользуемся часами. Даже солнечными, ведь солнце, как известно, давно похоронено. Зубров, кстати, мы хороним на кой-каком особом пустыре, но об этом позже. Было решено раздельно изучать рогатых до момента, пока не станет сосать под ложечкой, и после окончания фотоохоты передавать мыслефотоаппарат следующему работнику. В конце данного затянутого родоразрешения мы познали выворот 124 мыслефотографий, на которых было запечатлено, исключая дубли, 76 особей — 41 зубрица и 35 зубров5. Больше, по крайней мере, в регионе нашем и некоторых других мы не отполировали. Кажется, они вылизывали гранитные плиты. Я лично засвидетельствовал смерть одного. Воочию я видел его агонию, его животный страх, и никак не мог взбить ему подушку. Он смялся в кашицу и, прорвавшись сквозь луб субстанции-разума, ферментировался в зеленоватую склизкую жидкость. В тот момент сама жизнь дрогнула от настолько точного удара булавкой, а реальность немного отошла от пуповины сути, зависнув корочкой. Отдел сюрреалистики, оголённый нерв, пропустил чрез себя ту боль, что заставляет смеятся жёлтым и кричать красным, когда статика пуще прежнего перевешивает динамику. И, по закону выпуклости, уже позже до нас дошло, что кто-то выдирает страницы из всеми любимого графоманского нарратива и жадно суёт их себе в рот, однако в тот момент стало ясно лишь одно — зубры являются безусловным столпом нашей разумности и каким-то воистину нелепым образом связываются с ноэзисом. Этот мир чудно скроен6.
Не то чтобы мы прямо дорожим правильным и уголовно ненаказуемым, но разрешения — существа живородящие и только из них, в случае чего даже кесаревым сечением, можно вытащить лживость. А посему, теряя зубров, ты теряешь истину, а теряя истину, я, сюрреалист, теряю неправду.
С рукопожатия д-ра Ирвинга Гата и начинается эта история. Он установил меня на свои широкие плечи и помог развести костёр. Так я взял нактоуз и выпустил закрылки Межфилиального общества сохранения зубров. Вначале ратников было всего 157; это потом мы, испуская феромоны для привлечения бабочек из прочих представительств Отдела сюрреалистики, разрослись, как гнойник, или мицелий, или раковая опухоль, кому что ближе, тьфу-тьфу-тьфу. Точкой схода горизонтов в слоёную пастилу зацвело именование зубров, что на тот момент были живы:
Впоследствии д-р Ляппа даже составил их родословную, но это уже слишком глубоко в песок. А когда зубров было только 76, они недурно заполнили наш шкаф. Стоит понимать, мы не зубрологи8, а потому зубры поначалу учили нас с собой обращаться — мы за ними всё разглядывали и плелись хвостом. Их ведь не завяжешь в узел, они суть живность вольготная, границы затаптывают левым глазом.
Едят полорогие всё, что плохо лежит, стоит, обитает либо как-то существует в абстракции иль где копыто их упадёт. Всё стадо — это что-то вроде агентов эндозоохории, только вместо семян концепции. Ну вы сами представляете, что станется, если идеи будут распространяться не повсюду, а только на пяточке каком, если перестанут удобряться и расти. Так что каждый SCP-௸ переваривает сырые человеческие думы, и вот уже помёт их укладывается в наши головёшки. Это зубры нас содержат, а не мы их. Вы знаете и всегда знали это, оттого-то и храните в нишах и шифоньерах не тяжелые всячины и громадины, а по полочкам расставленные компоненты сложного, редукционисты фиговы. Вот без зубров шиш вам, а не редукционизм.
После этого осознания жизнь наша накренилась, и плыли мы теперь уже на левом боку, краем глаза поглядывая на зубров. Мы изучали их словно в супермаркете, не отступали ни на шаг. Каждый день два сотрудника Отдела сюрреалистики ходили за SCP-௸ по пятам. Нужно было зацепить ледоруб и приякориться так, чтобы люди дальше могли мозговать. И плевел нам уже хватало, остался лишь туманный и мистический акт, который мы всё никак не могли застать, сколько не прятались в похоронном бюро. Всё никак не получалось закрутить этот карабин — как им удаётся преставиться? Еды — за жизнь не пережевать, пастбищ — бездонные карманы, а всё-таки как умирает зубр — не понятно. Однако все мы знаем, что без машиниста локомотив устойчив: да, психи. Жестяные и бесполезные. Я внял их форму.
Я и д-р Итилай Зензивер гнали за Симоном на, как Итил именует свой мотик, Небоходе. Зубр сглаживал по земле так, как не отражается стыдоба. Мы еле кивали. Особенно я, укачиваясь в люльке. Симон, видать, был молодняк — режет ухо будь здоров. Поворот, поворот, по прямой, хрясь — «Выб...», хрясь — «...оина», под покров, по кромке, бровка, сворот, наотрез, осина, осины, «Вон он» — двести тридцать, по прямой, дуга, крюк, в пачке, изнутри, справа, чуть тормозок, вперёд, вперёд, вперёд — Итил выгреб на поляну. Мужик вышел из подъезда в каске, не иначе. Кучкуясь на маргиналиях, я мыслился в гроте, Итилай — в коляске. Симон жевал что-то похожее на чаепромышленность. Хотя в этих предпонятиях отвёрткой не покрутишь, чёрт ноги ломит в частностях. Я засмотрелся на то, как Итил изобличал Небоход в обмане, а в это время наш зубр взялся за новую идею и уже вовсю её пробовал. Фраза «Дофига жрёшь для неорганики» на полшишки влезла в память, когда я увидел, что Симон покривил ногами и душой. Сначала нам надоумило, что у него инфаркт, — добегался якобы. Итилай решил вмешаться. Он подобрался к увядающей секундами жизни, получил от неё посмертную квитанцию и подозвал меня. Тело Симона обволакивало нас зелёным и режущим, почва похабно впитывала ту болотную тягомотину, что вытекала из симонова рта, и труп стал расходиться границами рваных листов бумаги. Мы валялись камнями в тёмно-зелёной луже. Итилай Зензивер промолчал:
— Осталось семьдесят пять.
Эта чёртова петля стянулась ещё туже и теперь вьёт наши отчёты.
— Осталось семьдесят четыре.
Посыпается реагентами слежка, выпавшая под ноги, и выжимается в нашу кастрюлю.
— Осталось шестьдесят два.
Капает расплавленная пластмасса, мы, муравьи, задыхаемся, задыхаемся.
— Осталось пятьдесят шесть.
Площадь ограничена, и нас прогоняют, громко смеясь.
— Осталось сорок девять.
Вёдра с лавой имели всё меньше смысла, ведь это тяжко. Из-за потери опоры в виде SCP-௸ мир шёл рябью, люди убивали друг друга из-за кладбища. Москва. Протыкайте же друг друга черенками от лопат! Мы не догоняли стадо, не понимали его, видели слишком много смертей, прыгающих с трамплина и поющих. Карандаш, протыкая насквозь два листа и видя суть, рисовал — зубровий желудок не выносил эту болотную пакость. Нужно было работать серьёзнее. Мы стали открывать космогонию. Ясно, зубры что-то ели и гибли, а перекрыть краны никак. Так, Катта и Буханцев жили в заточении столбов и рядов, вычерчивая нужные комбинации. Сквозь решётки они глядели на Делирию.
Вечный отчёт,
...Яша Буханцев идёт, он держит перила и раздвигает лиственницы, я держусь его сброшенной тени, идя точь в шапке и по методичке, и мы пишем всё, ибо Делирия не замечает красоту леса, понимаю, но не могу закрыть глаза — вокруг узоры, а зубры часть фрактала, важная часть, часть незаметного и незамечаемого, часть даже этих игл, которые норовят впиться в нас, однако не в неё, вокруг которой сейчас кружит оборванец и кружит настойчиво, кричит, Яша пододвигается, снимает мне его, оборванца, вопли, вот: «Яэслои!», «Гриорлам?», «Намахи!» — это подъязык, удивительно, я снова вижу там что-то зелёное, он практически всучил Делирии вилку и нож, причём перепутав стороны, Яша оцепеняет его тупой жизнью, созревавшей около двадцати, наверное, лет, но, кажется, не спасает другую жизнь, и я бегу простите, трясутся руки, я не могу я не пылюсь, я не касаюсь, она рассыпается, рассыпается, сыпется словно речной песок, сквозь который едут самосвалы, но нет они летят и ненавидят нас, наш Яша пытается влюбить её но самосвалы перевозят кучи мусора что я вяжу в кузове, который я бы забросала ужасными камнями и который ныне связан мной и со мной на коже стяжки они вытягивают плоть из нас и глупость плоти, эта смысловая цепь эта проигравшая луна, простите теперь бумага мокрая и солёная мы не успели мы желали, желали простите он накачал её она доверчива, она погибла.
— Осталось сорок восемь.
Мы помним Делирию. Помним и остальных, навсегда оставшихся под нашим столом, в наших тумбочках, на наших люстрах. Смерть Делирии дала нам клятву, которую мы откроем без ключа, — оборванец увяз и понимал это. Он пытался съесть себя, и две или три фаланги его пальцев уже представились аппетиту. Парень порос плесенью и лишайником и был наряжен в обноски, смердел и свирепел; зубы и душа прогнили, по нём бедствовал лепрозорий. Он лишь гремел оравой в пустующих косяках полого тела. Мы заперли его в погребе старшего научного сотрудника Истера. Там было сыро, но он, кажись, был влюблён в мякотку. А потом Батай начал квиз, чтобы высчитать степень его девиации.
| Тезис | Оборванец | М.н.с. Батай |
|---|---|---|
| Тест | А-а-а (здесь и далее неразборчиво) | Что есть ответ? |
| Картофель фри | Жир, треск, развал, высвобождение (смех) | Ковёр и вознесение |
| Сон | Оттягивая неизбежное скверное | Выход из него, переход, принятие на границе как приближение к сути |
| Жизнь | Лишнее | Нужное |
| Смерть | Менее лишнее | Нужное |
| Кто | Ничего, никогда, но послушник пред Намахимом | Зависит от тебя |
| Что | Яэзлое, вечное | Потерянные впопыхах связи |
| Смысл | Распад, деструкция, умирание, вечный перегной, нет где восхождения и падения | Смысл? |
| Место | Застой | Мне много ль надо? |
| Начало | Касается вас | В созидании |
| Ты | Часть, не связаны | Должен понимать над, потому что всё в завязках и крючках |
| Цвет | Бесцветное, зелёное | Как и ноумен |
| Ценность | (смех) Уподобься Рлэафракану | Помощь, прощение |
| Близость | Нет | Вы; мы |
| Зубры | Препятствие, но неизбежность, ускориться здесь, пусть Тхамаит | Фундамент, что держит наш дом от бурь |
| Мысль | Согол | Не только логос |
| Процесс | Разрушение ради застоя | Разрушение ради предотвращения застоя |
Стрелы летели из-за линии горизонта, повезло, что Фонд оставил нам шведскую лестницу. По телефону в Административной службе я получил другой оптический прицел — поразительно, но хвост тянулся к туловищу. Этот оборванец сверкал в лучах чужого, а именно некой СО-21, кладущей в авоську энтропию, гниение, инфекции и ещё с полсотни подобных синонимов. Их бог гниёт и тянется в них самих же. Они делают себя калеками, чтобы сидеть с ним за одним столом. А йаэзлои9 — это «некая преобразующая сила, изменяющая объекты в соответствии с волей гнилого господа». Полено занятно во время топки. Наши зубры, видимо, глотали эти отравляющие йаэзлои и, вняв токсичность, прискорбно умирали.
Картина была лишена красок, однако я смог выйти на одного дельца, который на поворотах гнал лучше собачьих и который, к сожалению, внезапно сменил наше и наверняка любое другое окружение, — он знал, что такое йаэзлои, и был готов расписаться на титульнике. То было лихо.
Хороший был мужик. И мы точно поняли, что такое смерть.
Тем "временем" в Межфилиальном обществе сохранения зубров плавало уже 20 человек, однако миру всё сильнее плохело. Бритва: ситуация быстро перелистывала страницы азбуки, нам нужно было срочно покрыться пятнами. Гробы сидят за столом и пьют кофе. Нет, так не могло продолжаться. Оборванцы из ГГГ отравляли смысловые цепи, где SCP-௸ — ключевое звено. Радовались распаду, не понимая, что в этом нет задумки. Ах да, они же не жалуют смысл.
Коридоры сужались. Мы паниковали. Несмотря на то, что в комнате нас стало больше, двери всё ещё не были установлены. Теперь нам нужны были шарниры и петли, а именно пара синапсов, которые разгрызут суть зубрового воспроизведения. Иначе говоря, нас интересовал половой акт.
Охотники за трещинами нарушили их социальную среду — зубры банально не могли уединиться. Инбридинг орудовал скальпелем невероятной толщины и остроты, в голову лезли глупости, которые тушат в лагерях костры и отключают в домах отопление. За нашу сторону не воевали биологи, из-за чего мы прыгнули в кисель, надеясь избежать попадания жидкости в дыхательные пути. Нужно было постараться найти максимально далёких друг от друга особей, и, хотя насильно мил не будешь, им пришлось принудительно полюбить друг друга. Это ужасно.
Так, путём хитрейших махинаций, я и д-р Румбов — с одной стороны, д-р Таль и д-р Зензивер — с другой, мы согнали Ахаву и Бретона (тяжело, как ножом по азоту) на одной поляне за городом. Вокруг отплясывали пользователи липоразумовой каши. Мы делали вид, что жарим шашлыки. Здесь и началась тотальная концептуальная инженерия. Никто из нас не был уверен, что это верный поворот, однако и развилки-то не было. Таль стоял шлангом, я — руками сырую землю — пытался вчитаться в этот витиеватый бульварный роман. У Питирима уже давно были некоторые самоделки и прототипы, которые он желал испытать. В любом случае носу без разницы как дышать. Да, конечно, взявшись за пейзаж, Питирим обязательно чешет ёлки языком:
- Поиск концептуальных дефектов. (Я исхожу из допущения, что для спаривания SCP-௸ необходимы только-только образующиеся предпонятия.)
- Семантическое моделирование. (Поскольку Bison bonasus speculativus являются природным инструментом, я полагаю, что для благоприятного их существования возможно создать богатую идейными ресурсами среду, так называемое концептуальное пространство, в котором особи сумеют разрешить возникшие коллизии и смысловые туманности.)
- Мелиоративный анализ. (На данном этапе SCP-௸ приступают к переработке предпонятий.)
- Имплементация понятия. (Представители Bison bonasus speculativus должны проявить реакцию флемена. Кажется, они используют вомероназальный орган для исследования новообразованного понятия особи противоположного пола только в том случае, если имеется общий предмет семантического анализа, то есть пища.)
- Интеграция парадигм. (Объекты, если они подходят друг другу после изучения интерпретативных методов и принципов партнёра, вступают во взаимодействие, которое лишь отчасти напоминает привычный процесс размножения данного вида. В результате интеграции, особи, будучи аналитическими инструментами, совершенствуют подход путём обмена "техническими" характеристиками, — аналог кроссинговера, — и на свет появляется зубрёнок, или новый, более развитый для преобразования данного типа предпонятий инструмент.)
Итилай возопил:
— Осталось сорок девять!
Хан
Чрезвычайно красиво сработало. То были последние слова Питирима — героя-альтруиста, что скрыл нас от гранаты. Но об этом в следующий печальный раз. Тогда мы ели шашлыки.
<Начало записи>
— Говори! — кричу я, делая вид, будто не понаслышке знаю, что такое барельефы, — Говори, откуда вы узнали о зубрах.
(У персонажа не было двух третей левой руки по причине склонности к аутоканнибализму. Вселенская тоска.)
— У-арх ппгх, — чётко выговаривает он и сплёвывает моляр.
— Слушай, не черви грибы, мы все смотрели «Бойцовский клуб», сейчас такое есть в каждой задвижке и тревожном чемоданчике. Давай, загляни под панцирь, и мы оставим тебя тут доедаться. — договорил я и ущипнул себя через карман, чтобы не портить вкус.
(Гнилобожий оборванец сделал в меня холостой выстрел глазом и рассмеялся.)
— Это вы убили их всех? Вы обособили деепричастный оборот в оправдание своей полоумной миссии?! Ты убил Делирию и ещё неизвестно скольких, убил живое создание.
— Вы. Рлэофракан толкается, — сплюнув резец мне на ботинок, промямлил он.
— Да, скребком по коже головы, да, Фонд, но вы ни черта не смыслите! Нет, ваша голевая — гнилой рюкзак потяжелее Организационного, но вы приставляете глаз к "как", когда мы глядим в "почему". — я ударил по зубу с пыра, — И что Фонд — параллелепипед, что тоже застой, мы знаем не хуже вашего; так и стреляем то через плечо, то с колена... А всё-таки гнилой господь — шевронированный фаталист, профессионал. Пускай он гасит костры, думая, будто мир суть пепелище, ведь, по правде и лжи, мир полон угольков, которые Отдел сюрреалистики обязательно зажжёт. Лупы и коробки оставляю Фонду, — пускай подстригает газон, это тоже важно, — сюрреалист разведёт костёр геометрической кошкой, утраченной сакральностью и через взаимодействие духовных начал, дай ему только повод.
(Доводы остановили активную стадию разложения, так что теперь можно держать свечу.)
— Тупой цикл.
— Так я и не марксист — и пишу левой, как видишь. Мне нравится постмодернизм, но да, это тупое декадентство, к которому не подходит ни один кабель зарядки. И всё-таки. Я понимаю, последнее время кругом распад, дрянь и разрушение, ну так обожди, пока мы нагоним реальность — устроено так, сдвиг по фазе: одни удерживают удила, другие ставят палки в колёса. Спасение всё равно за креплением, ведь деконструкция входит в органайзер плотника. Ты и сам видишь — наш отдел с реальностью на "Я". — мой рот говорил на перчёном, мои глаза старались удерживать соль.
— Ихор, — оборванец замолк на пару минут, — бледные рощи. Я заблудился.
— Мне жаль. Я не хочу срывать резьбу и лезть под юбку, меня интересуют только твердоплечие зубры. Меня интересует диалектика. Подам тебе одну желеобразную метафору. Это ведь уже восьмая наша встреча. ГГГ — просто уничтожение, в пол. ОС — поиск нового знания. Не замечал, что ваши столовые приборы — это смутные ритуалы, а наши — таблетированное безумие, агнозиаки. Служба на благо творчества. Чувствуешь ребристую поверхность? Тетрадь в линейку исписана по диагонали. Открыть грани нового, намазать на старое и заточить с хлебом — вот, что вызывает аппетит. Создание импотентного субстрата — это бесполезно и бестолково. И даже так на ваше йаэзлои рано или поздно найдётся первичный бульон.
(В тёмном, словно космос, и сыром, словно в толщах океана, погребе стояла, словно на пустом рабочем столе, тишина. Воняло гноем.)
— Метамодернизм. Бери вторую трубочку. — я протянул ему правую руку, но оборванец проигнорировал. Он глядел в щели.
— Ушкх, юр-вхаш!
(Парень начал биться в конвульсиях, ёжась от волос под кожей. Произошла антенатальная гибель плода. Мёртвое создание никак уже не реагирует на амниотическую жидкость и слизь, оставшуюся на его лбу, бровях, губах.)
— Скажи же, — я рвал глотку, будто перед сотней героиновых наркоманов, - скажи...
— Скц иж браш, ир йег-гг! — он замолчал и застыл.
<Конец записи>
Оборванец больше ничего не сказал. Мы оставили его у госпиталя. Сейчас я понимаю, что их компас — гниль и выйти на след зубров они могли по подсказке любого грибника. Тогда я ощущал потерю рейтинга. Нам было негде наращивать оборванцу плоть и дух. К тому дню наша сожительница уже сварила решение задачи, и холодную трапезу осуществлю именно я. В мире больше талантливых голодных, чем талантливых поваров, но второй лучше первого осведомлён об ингредиентах. Хотя кто его знает.
В общем, у нас нет зоны. Аномалии рисуются в частном порядке, их перевязывают наши умы и лопаты. Давным-давно я разглядел в Фонде насущную проблему: цемент в форме бюрократии. Заскорузлые мысли встают ипотекой в моих жилах, когда из-за очередных бумажных неувязок мы теряем из вида коробку или забываем о созданных собою монстрах. Нельзя затыкать окно, потому что можно задохнуться. Поэтому наша команда, в отличие от других отделов и расположений Фонда, не имеет зоны. На самом деле коллективный труд нашего учреждения ничем не отличается от книжного клуба. Это не значит, что мы негативно настроены к зонам и зоне квадрата с петельками в частности. Просто не совсем понятно, а чем в Отделе сюрреалистики — равно как и любом другом — можно заниматься каждый день? Извините, но у нас и своих дел полно. Встречаться два раза в неделю у меня или в баре достаточно, остальное можно решить самостоятельно, тем более агнозиаки в доступе (98% выделенных нам хлебных крошек уходило на их приобретение).
Как руководитель учреждения я не закрепляю за тощими сотрудниками Отдела сюрреалистики определённых позиций на поле — я называю это «тотальным футболом»10. Ведь содержание — это игра командная, я целую руку и доктору, и аспиранту; в случае чего один заменит другого и заберёт ребёнка из школы или разнимет строительные леса и двигатели внутреннего сгорания во время драки. Каждый из нас может находиться как на острие атаки, так и на краю обороны — мы не привязаны к конкретным должностям. Сюрреалистика отвергает авторитеты, ведь любой авторитет — прибитая к глазу пятидесятимиллиметровым гвоздём туфля. Игра идёт по всему полю, только подставляй голову да навешивай.
Для Фонда мы фрилансеры, которых на всякий случай не распускают и которым из-за этого всё время сокращают бюджет11. Их, конечно, можно понять. Даже я не всегда смекаю, в какой момент нужно оттаскивать руку — было ли это катастрофическое, едва избежавшее апокалипсиса событие или просто обычный рабочий день. Впрочем, бурелом — тоже дело результирующее.
Научный сотрудник Фипсилон всерьёз грёб за замешивание котла с генами, или мемами, которые, как думает Питирим, целуют в шею зубровость SCP-௸. Верхнее время (?) потерялось. Мы пасли пасущихся, не покидая явь (иль неявь). Доктор Румбов знал точный маршрут, и пусть он был долгим, зато без потёртостей и заноз. Питирим клал на одну чашу весов перфоратор, на другую — топор, и через такие сравнения сил определял, насколько разительно зубры отличаются друг от дружки. Приходилось идти по тонкому, но вытянутому "времени" — что поделать, Сюрреалистике не давали сырников.
С ГГГ на ту пору прекратили катиться камни, залипли и сели. Доктор Литман перестал свистеть мне в слух по поводу дня черепов или тайваньской пасхи. На период операции мы решились перечитывать каждое слово трижды и перед входом в чулан оглядываться через правое плечо. Зубров стало уже 63.
Я старался брать южнее и западнее, надеявшись на скидку от Фонда (что забавно, ведь среди учреждений не было аутлетов). Никто в шеренге не воспринимал нас всерьёз, и я почти отчаялся. Если оборванцы ушли в подполье и там собирают в банки побольше дыма, то шансов на продолжение беззаботного полёта без работы носа не оставалось. Кордон Отдела сюрреалистики пал бы в неравном бою, а лобовое стекло лопнуло бы, не выдержав распрыжки с гнилой высоты. Нам оставалось либо укреплять заставу, либо ворачивать в кювет. В таких решениях советником остаётся телесный низ, поэтому я позвонил доктору Гату. Ничего не вышло. «Сорръи» — промолвил он и пошёл драпировать смыслы, чтобы спасти мир со своего борта. Я должен кричать, и кричу, и у меня есть рот, но у них нет ушей. Нашим переводчиком в скором времени могло стать событие класса К.
И всё решилось в очной ставке.
Н.с. Фипсилон, я и м.н.с. Термин отмагничивали одиночек от остального стада SCP-௸. Стояло размыто и пекло. Фипсилон ткал палас своей жизни, а задача Димы была увидеть в петлях суть. Он был зелёным ещё не настоявшимся сотрудником и только учился карабкаться по алогичным откосам. Фипсилон спускал ему нитки, я в случае чего растягивал спасательное полотно или легонько подталкивал. Таким трёхколёсным велосипедом наша группка готовила подкормку. Войлок чесался с правого бока. В ударе я увидел хриплую столовую, открыл гештальт и выпил. Направившись к едальне, в назидание я велел молодым слушать разговоры их микрососудистого русла. И они раскрыли рты — то ли от удивления, то ли для притока крови. В столовой сопели мудрецы, ложкой замешивая обыденность и после складывая комочки вчерашних последователей в вещмешок. Просто как случай в списке работников я зубра не обнаружил и тотчас вышел в лето. В своей борсетке я всегда ношу только один вопрос: а стоит ли это всё человеческой — да и не только человеческой — жизни? Ответ всегда «нет». А на десять часов умирал Термин. Я всё понимаю. Никакая верфь уже не обладала такой хирургической точностью, чтобы Дима снова смог выйти на воду. Он бренчал языком аккорды, напевал, что наконец слышит сосуды. Оборванец, державший его, обнажил состав и механизм Термина, обнажил его перисинусоидальное пространство, привратниковую пещеру, панкреатическую вырезку и либеркюновы крипты. Его частицы опадали, и меня сдавливало. Второй, примеряя меня мелкими глазами, держал Фипсилона, дрожащего и мокрого. Палач отбросил тело Термина, а я всё пытался влататься в свои конечности и удержать в ладони свою тупую цельность, когда кто-то сзади одарил меня.
Я очнулся и оказался укрыт в развалинах ангара. Фипсилон лежал передо мной, без чувств и дара походки. Ему по колено укоротили правую ногу. Мои руки и взор были свободны и бесполезны, гнилобожие были слишком уверены в своём мясе. Они колом стояли в глотке помещения. Горел огонь, над ним варился ритуал. Я захлёбывался в краплёном мареве и жалости к себе, ведь любая истерика — это гордость собой. Я выдавливался. Фипсилон не возвращался в действительность. Оборванцы не боялись даже того, что я включу телефон во время полёта — мои вещи были под той же пылью. Разваливающимся и разрушающим, им было спокойно спать рядом со мной, ибо для них я не до конца одушевлённый, чтобы иметь волю. Небосвод водрузился мне в ушные каналы, меня распирало от рвоты и гнили; слёзы и сопли текли на кофту, волосы липли у щёк, я тихо стонал от вздутия мыслей и оправданий. Лёжа в пыли, меня выворачивало, болел живот, я видел жжёные прожилки окончания Фипсилона; я расчёсывал нутро, чтобы стало больнее, чтобы отравило плавяще отвратно за всё это. Им нужен был только я.
Ритуал обрезался, но было тихо. Меня поднял тот мелкоглазый второй, что держал Фипсилона у столовой, и за шкирку поволок к их средоточию. Мне нравилось, что камни и коряги суть инвазивные заболевания, я был рад любому справедливому жжению. Меня закатили в круг и завязали в сильный узел. Я удерживался на четвереньках, а они глядели на меня, как на ороговевшего родственника, с которым лучше бы тебя ничего не связывало, но ты так уж и быть сядешь рядом с ним в машине. И будь их воля они бы даже не смыкали ничтожество-меня, маленького и неуклюжего, старого, убогого и заплаканного. Один из них, единоглазый и безногий, видимо, был волнорезом. Он достал залитую белым финку, поднял кафтан и раскрыл абсцесс на боку, чтобы гной шёл строго и неотрывисто. Разрез всё углублялся, и в щели его храма теперь точно задувало. А финка пошла по кругу. Каждый гнилобожий выпускал в мир содержимое своего больного туловища, убивая флегмоны и эмпиемы. Удобренная финка взошла во всех. Гной снегом лежал на моих пальцах и ступнях. Оборванцы запели свою упругую песнь долго и удушающе. Думая о недышащем теле Термина, я хотел было уменьшить громкость боли и понял, что они забрали — агнозиаки. Действие препарата утыкалось в стену дней, а меня, несмотря на попытки нырка, выталкивало. А песнь всё длилась, и пространство вокруг начало сворачиваться в вафельную трубочку, перепрыгивать с опоры на опору и утягивать уголок своей игрой.
Но агнозиак уже ослабил хватку.
Как позже меня направит Фипсилон, реальность тогда кардинально, но местно сменила имидж — топология пространства возлюбила эпитеты вроде "увлекающая" и "текучая". Я же пришёл в себя, как потом застали крики, в зоне застоя, на курорте гнилого господа. Памятовать о том, чем гремело на той стороне и какой ногой удобнее ступать, я не могу даже с мнестиками. Возможно, потому, что ничего из этого не происходило и не существовало. Чувства осторожности, трясины, гулкого голоса, простоты и прямоты, боязни, ясности и перечёркнутости, саднимости, неуверенности — это всё, что я держу у себя в изнанке. Чуть помню, что шёл по топкой грязи, которая вроде как была всем, и что мял наполненную пустоту и понимал, что это та бесполезность, которую желает гора. И я просто знал, что нужно держать кулак.
Никто, или кто-то, но с помехами у краёв, дал мне ногу Фипсилона и указал на дверь. Я вернулся в ангар, а оборванцы опустили взгляд так, что я мог его топтать. Что-то выпало, что-то, что никто не мог подобрать. В руках у меня — холодная плоть. Фипсилон залез мне на спину, и мы ушли, пока гнилые стояли, не двигая мыслями. Никто ничего не говорил. Не случилось никакой кульминации. Мы зазвали Итила и вернулись в тепло. Фипсилону помогли, а я, со слов Зензивера, лишь глоссолалил бред про войну и осветлённое будущее, про войну и осветлённое будущее. Когда Итилай ушёл за телом Термина, я задал простой шлагбаум и отправил почти в каждую зону нашего филиала письмо. В нём лежало фото мёртвой ноги и пара слов про решительность.
Нам дали больше средств и людей, чтобы продолжать битву. И мы балансируем и созидаем.
Приложение 1:
Приложение 2:
Старшая научная сотрудница Шмелёва, за неё говорит и заступается белый лист, которым она изобрела мыслекамеру-обскура.
Младший научный сотрудник Кэмпбелл, известен качкообразием.
Мне необходимо держать стойку? Напрасно я пытаюсь заприметить несоответствие. Грация зубров подвержена притяжению? Трава пробивается сквозь остатки вчерашних дум. Замочная скважина сладкая? Будьте уверенными колами своего препятствия, препятствуйте своим врагам и поражайте их вольнодумием. Ну им же нужно что-то есть? Попытки убить мысль. Провалены? Запрещёнка пронесена на выделенную территорию. Сплюнешь или мне самому забрать? Моя рука — не понятие, точнее, понятие, но не в этом смысле. Что, не жуётся гиперреальность? Диснейленд. То есть кто-то из вас когда-то переварил этот вопрос? Поразительно. Эманации Звенящего Зубра? Плохие идеи тоже нуждаются в том, чтобы быть проглоченными. Ты что жуёшь? Это вроде бы волк.
Доктор Крячкин, совершивший множество немытого и непричёсанного.
Доктор Крячкин следит за зубрами. Агнозиаки нравятся Доктору Крячкину. Доктор Крячкин видит больше. Мир — краешек ковриги Доктора Крячкина. Ух ты, зубр ест. Доктор Крячкин выяснил, что они, походу, живут вечно. По крайней мере, болезни и прочие прелести телесности не знают их адреса. Кроме голодухи.
Научный сотрудник Ксю, который удивительно остроуголен при лунном свете.
Тень. Восток. Южнее. Ветер. Незыблемость. Количество. Страх! Кофеин. Следование. Длительность. Наука. Собака? Отчётливость. Облачно. Высь. Зубры. Женщины. Мужчины. Проспект. Дети. Стадо. Кучи. Многозначность. Плюрализм. Притяжение. Касание. Бег. Следование. Связаны. Разгон. Мешанина. Смесь. Огромное. Странный. Тепло. Мы? Экран. Приветствие. Шествие. Ведение. Уведомление. Грязь. Перегонка. Дворы. Скамейки. Пустота. Космос. Сталактиты.
Доктор Таль, пишет чаем.
Я воцарил себя коробкой. Зубры тянулись незримыми ниточками к мирозданию, сбивая кегли. За ними я идя, заслышал робкий крик ворон. Так странно было понимать, что одни бытуют только с нами, а другие — со всеми. В жизни обычного гражданина подобное иногда тоже случается, но всё-таки не в формате крыльями машущих и копытами стучащих. А зубры ели травы — нет, буквально травы: понятие полыни, крапивы, кажется, неких пикуль. Какой-то поэт записывает очередной ямб или анапест, гарцуя с тканями стола. А поэт ничем от стола и не отличается. Копыта, шерсть, рога — вот зачем это в жерновах мыслетворчества? Щели в полу ускользают от нас, щели в телах ускользают от нас, и только солнце уравнивает шансы. Зубры прорвали очередной забор, а я ничему уже не удивляюсь.
Доктор Кройф, ваш покорный слуга.
Я впечатляюсь вашему терпенью. / (Мне нужно сохранять лицо.) / Сухожилия огромной косолапой жизни — вы, / Кто ищет новые зачатки гения в лугу. / Шёпот венской свадьбы, взгляд полумёртвой, непьющего желанье танцевать — / Ответа нет, пускай кричат застывшими словами... / Я на борту встряхну те тряпки дроби / Вкуса, вкусив вколоченную фразу, клише / Раздастся во дворе. / И будет ваша капля пота, идеи уголок помят копытом / Вашим, зубры-кровопийцы. / Не нужно хмуриться вот так, укусов побоитесь. / Мы морем плыли, чтоб у вас забрать гнилой кусок, / Теперь живите — лучше жизнь — / Свою скупую странноватую жизнь.
Особые условия схоронения: Адрес кладбища повешен в закрепе в чате. На пустырь приходить с вещами, которыми фурычит ваша голова при нахождении в ней погибшего. Доктор Кройф зачитывает речь в рифмах и размерах, и мы углубляем фотографию ушедшего. Хоронить только зубров. Исключение: Дмитрий Термин.
« GGG-hub | SCP-௸ | SCP-1423-RU »