Мне снится сон.
Я отсекаю себе язык. Рисую им, как кистью, по большой плоской кости. Мертвенную белизну вытесняет дом. Хочется думать, что в таком я провела детство. Разводы крови выглядят как языки пламени, жадно поглощающие неказистое строение. Провожу рукой по рисунку, превращаю его в сплошную неразбериху и расплачиваюсь за это опалённой плотью. Кто-то аккуратно трогает меня за плечо. Оборачиваюсь. Вижу неясный силуэт и размытое лицо. И всё же узнаю её. Она подходит ближе...
... обнимает меня...
... и обращается в прах.
Просыпаюсь. Правую руку по-прежнему окутывает жар, и я по-прежнему чувствую её объятия. Спустя миг ощущения рассеиваются. Спустя ещё миг от них остаётся смутное воспоминание. Потом воспоминание сменяется уверенностью, что это просто наваждение.
— Но почему я никогда не вижу её лицо?!
— Потому что ты боишься посмотреть на него наяву.
— Неправда!
— Правда.
— Нет. Я смотрю на него каждый вечер, перед сном. Но толку... Эта пытка наваждениями...
— Всё заглушает?
— Если бы. Скорее обостряет.
— Вернём мы твою девочку. Всё равно она не может умереть, как и все мы. Вернём, подотрём воспоминания об этом кошмаре, и всё будет хорошо.
— Хотелось бы верить.
— Что мешает?
— Не знаю.